Надежда Ламанова была первым русским модельером. Она придумывала платья для дам царской фамилии, графинь и княжон, красавиц, актрис и жен фабрикантов. Она могла сшить элегантное платье хоть из стеганого одеяла. Другое дело, что ее талант был не нужен Советской России
Муза Надя
«Платье от Ламановой» носилось с таким выражением лица, будто на плечах у обладательницы не кусок драпированной ткани, а шедевр кисти Леонардо вместе с рамой. А словосочетание произносилось исключительно с придыханием и закатыванием глаз. Марина Цаетаева как-то раз зарифмовала «одеться от Ламановой» со словом «мраморная». А уж Марине Ивановне доверять можно – до революции она была барышней стильной и экстравагантной. И хотя Цветаева на общие мнения не опиралась – уважением к Ламановой испытывала, а уж записные модницы и подавно фамилию модельера помнили лучше, чем имя родной мамы – и те, кто мог себе позволить одеться у нее, невероятно этим фактом гордились.
Когда Ламанова впервые переступила порог ателье Войткевич, ей было 20 лет. Ее приняли равнодушно. А с чего бы это владелице известной мастерской обращаться особое внимание на новенькую закройщицу? Закройщица была одета более чем скромно, за спиной имела школу кройки и шитья Ольги Сабуровой, а на горбу – трех сестер, самой младшей из которых едва исполнилось шесть. Четыре сестры были из обедневших нижегородских дворян. Их отец служил по военной линии, перед смертью успел дочиста разориться и заложить имение, а дочерям в приданое оставил лишь доброе родительское благословение. Вот при таких обстоятельствах и началась карьера Надежды – старшей из сестер. От ее успехов и доходов теперь полностью зависела жизнь младших – она выбивалась из сил, и за это получала от сестер неограниченный кредит доверия и ласковое обращение «мама Надя». Надо сказать, что даже спустя полвека сестры по-прежнему звали Надю «мамой» и даже передали культ поклонения «Наде» своим дочерям.
Миндальничать с холодноватой Войткевич Надежде было некогда, и она окунулась в работу. Упорная, даже упрямая, она умела трудиться. Она перерисовывала выкройки с листа на лист, переносили их потом на ткань, часами, день за днем, неделя за неделей. Приходила не свет не заря, уходила затемно. И, наконец, стала старшей среди закройщиц.
Мадам Войткевич вскинула на мадемуазель Ламанову проницательные глаза и решила, что не прогадает, поставив эту барышню работать с клиентками в примерочной.
И, кстати, не прогадала.
Дамы превращаются в креветок и кентавров
Двадцатилетие Надежда отметила в 1881 году. Пришло время интереса к славянским культурам, обращения к русским народным корням. Вышивки, рушники, передники, пышные рукава на а-ля крестьянских рубахах перекочевали из Вологодских изб в Петербургские доходные дома и Московские особняки. В дворянских усадьбах западники сражаются со славянофилами, Тургенев выводит в «Нови» суфражистку, а Толстой преклоняется перед здоровыми простыми крестьянками. Модистки же умело лавируют между предпочтениями барышень-заказчиц и мнениями их папенек.
В Париже царит Ворт – основоположник от кутюр. В 1882 году он умело вводит машину европейской моды в новый вираж. Буквально за год до этого карикатуристы всей Европы развлекались тем, что ассоциировали силуэт модного платья с русалочьим хвостом. Теперь для их фантазии открылось новое поле. Высокий пышный турнюр из стеганой материи и волосяных подкладок высмеивается как «кентаврообразный», а если при этом у платья есть еще и трен – не избежать ему прозвища «хвоста креветки». В общем, как показывает практика, чем элегантней и вычурней мода, тем больше карикатуристов на ней кормится.
Но все же поклонниц последних мод было больше, чем ее противниц. Особенно в Москве, где и проводила свои последние деньки в мастерской Войткевич мадемуазель Ламанова. Надежда Петровна была не менее прозорлива, чем ее хозяйка. Как мадам прекрасно видела, насколько огромен потенциал ее старшей закройщицы, так и сама закройщица свои возможности прекрасно осознавала. И вовсе ей не хотелось всю жизнь ставить на своих моделях чужое имя – ей и свое очень нравилось…
Она и в замужестве его не изменила – где уж ей было мириться с лейблом Войткевич!
Обращение «Ну вы просто волшебница!» мадемуазель Ламанова заслужила еще у Войткевич – каждую женщина, обратившуюся к ней, она превращала в королеву бала – ну или, по крайней мере, в редкостную красавицу. Обладая весьма специфическим типом красоты – сама она была смугла, полновата, с тяжелыми, хотя и величественными чертами – она в то же время не скупилась делать красивыми других женщин. Редкостная для прекрасного пола способность!!!
Клиентки ателье расхваливали Надежду Петровну на все лады, передавая своим подругам, что «она, конечно, замучает вас примерками, зато платье получится по последней моде и сидеть будет как влитое» И это было истинной правдой – судя по результатам, платья действительно сидели как влитые, но что приходилось выдерживать ради этого беднягам-клиенткам, остается только воображать. Достоверно известно, что в примерочной Ламановой стояла целая батарея снадобий от головокружений: клиентки зачастую просто теряли сознание, и без нюхательной соли тут было не обойтись.
Когда же в 1885ом году Надежда Петровна покинула мастерскую Войткевич и завела собственное ателье, к этим просьбам и унижениям добавилось еще одно: «Только сшейте тоже, пожалуйста, сами». Заказчицы робко выдыхали эту фразу в надежде на милость музы, но в ответ раз за разом слышали монотонное «Я не шью сама. Я – только модельер» Когда же пришло время спросить, кто же будет «просто шить» модели Ламановой – хозяйка ответила не словом, а делом. Как только появилось к тому возможность, она открыла школу прикладного искусства, из которой выходили прекрасные мастерицы, отлично владеющие машинкой и способные в случае чего сами придумывать модели. Ламанова, судя по всему, была не только прекрасным организатором, но и умным педагогом.
В очереди к примерочной томились княгини, жены министров и богатейших воротил. Дух Надежды Петровны, видимо, был так силен, что она не просто одевала именитых клиенток, но и умудрялась прививать им чувство стиля – и в этом спустя лет 30 смогла убедиться вся мировая общественность. Ирина Юсупова, княжна Мария Павловна Романова, кузина Николая Второго, Бетти Врангель – все они тогда были заказчицами Ламановой, а в 1925 году уже конкурировали со своей бывший модисткой на Парижской Выставке. Первая открыла дом мод «Ирфе», вторая – ателье вышивки «Китмир», а третья стала хозяйкой дома «Итеб».Так что вовсе неудивительны все успехи, которые русские именитые эмигрантки делали на ниве французской моды - титул, конечно, титулом; голубую кровь и тонкую душевную организацию, никто не отменял – но понятие о дизайне одежды у княгинь и баронесс развивался под действием искуснейших модисток царской России, и в первую очередь – Ламановой.
С 1901 года Надежда Петровна обращается к теме сценического костюма. В то время многие модельеры шили не только выходные платья актрисам, но и одновременно работали над костюмами к постановкам. За кулисами Надежда Петровна одевала таких звезд как Кшесинская и Павлова, а в кинематографе в ее костюмах появлялась Вера Холодная. И хотя деньги, получаемые от театральной работы были малы по сравнению с доходами ателье, Надежда Петровна не бросала закулисья – и, наверное, очень правильно делала.
Муза и Король на блошином рынке
Уже будучи не только владелицей собственного ателье, но и директором преуспевающей школы, сама Ламанова продолжает обучаться искусству дизайна одежды. Она ездит в Париж знакомиться с последними модными коллекциями признанных мастеров и читает книги по истории, живописи и этнографии. С завидным упрямством, так свойственным ее натуре, она зубрит историю национального костюма – и вовсе не считает это занятие пустой тратой времени… Конечно, этнические мотивы были в 1880-1900х на высоте, и в самых продвинутых кругах считались официозным мэйнстримом, но каким-то шестым чувством Надежда Петровна ощущала, что вскоре из этого ржавого крана вполне может забить свежая и такая необходимая струя. Струя, собственно, не заставила себя долго ждать. И хотя забила она впервые не в России, а во Франции, Ламанова имела ко всей этой истории самое прямое отношение.
Во время одной из своих поездок в Париж она свела знакомство с Королем моды, знаменитым в те годы Полем Пуаре. Модельеры сразу же влюбились один в другого, как только могут влюбиться друг в друга только соперники. Полю было 20 с копейками – Надежде Петровне – 40 с хвостиком, но завязавшаяся дружба оказалась доверительной и крепкой. Их общение состояло из споров о будущем моды и из бесконечного преклонения перед новыми коллекциями друг друга. И тут Ламанова оказывала в куда более выгодном положении: она свободно ездила в Париж на званые вечера мастера, которые он фактически превращал в дефиле своих коллекций, и могла запросто судить об успехах Короля. А вот сам Пуаре долгое время довольствовался фотокарточками моделей Музы, да единичными экземплярами, попадавшими по случайности в Европу. И, решив исправить эту несправедливость – а заодно и завоевать Росиию, раз уж все равно есть возможность – в 1911 году он приезжает в Москву. Экскурсионную программу ему составляют сама Надежда Петровна и ее муж, миллионер Каютов. В результате тщательного отбора, выбор «экскурсоводов» пал на совершенно дикие места. То есть по отдельности каждая достопримечательность смотрелась нормально, но в сочетании друг с другом они заставляли задуматься об адекватности принимающей стороны.
Как впоследствии написал в своих воспоминаниях сам Поль Пуаре, Москва предстала перед ним чудесным и сказочным городом, где на каждом шагу рискуешь провалиться в какое-нибудь далекое от волшебства место, больше похожую на ужасную реальность нищих кварталов. Осетра с икрой, шампанское рекой и цыгане в «Яре» на следующий день сменялись утомительными пешими прогулками по старообрядческим древним церквам. После осмотра Василия Блаженного в плане стояли такие милые места, как Сухаревка, Тишинка и Хитровка.
Заметив, что гость не пропускает ни одного извозчика, чтоб не сделать зарисовку его армяка, а так же впивается глазами в поневы и телогрейки московских торговок, Ламанова решает подарить другу Москву – в прямом смысле этого слова. Ранним утром они отправляются на Сухаревкий рынок, где приказчики торговали всяким старьем, и где можно было за смешные деньги купить целую библиотеку из разорившегося дворянского гнезда или обстановку старинной гостиной из заложенного имения, и скупают целый ворох старинной одежды. Здесь и кокошники, и сарафаны, и сапожки, и вполне приличные платья европейского образца. Все это богатство Поль бережно пакует и увозит в Париж, где вскоре и выпускает первую в истории французской моды славянскую коллекцию. Своих детей он одевает в рубашки-косоворотки, жене шьет костюм по декору напоминающий армяк, вводит в Париже моду на украинские вышивки и казачьи сапожки. Буквально через пару лет мода на все русское буквально захлестывает Париж, а к тому моменту, как там появляются многочисленные русские эмигранты, эта тенденция просто перерастает в массовый психоз. Вот так: поразвлекались два модельера от нечего делать на московском блошином рынке – а потом всю Европу раздувает от сарафанов и рушников. На то этими модельерами и были Король и Муза…
Да, Надежда Петровна в это время наблюдает из Москвы за успехами их с Пуаре начинания, но кое-какие идеи все же не спешит раскрывать другу… Надо же что-то и себе оставить!
Одиночная камера для модельера
Все, что в 1918 году могли сделать для Ламановой, заключалось в более-менее гуманных условиях ее тюремного заключения. Шестидесятилетняя модельер в одночасье стала вдовой, нищенкой и классовым врагом. Каютова, конечно, пролетариат ненавидел за его богатство. Прекрасный особняк на Тверском бульваре, 10, где располагалась мастерская Надежды Петровны, был реквизирован. Штат сотрудников распущен, роскошные рабочие столы из липы – разворованы. Через год заключения Ламанову снова вызвали на допрос, и поинтересовались ее мнением относительно будущего советской моды. То ли это от волнения ее мозг сходу выдал умопомрачительную концепцию, то ли все это время они именно это и обдумывала – но ответ модельера просто потряс слушателей. Ее отпустили. Отпустили вовсе не на все четыре стороны, а конкретно и прицельно в Мастерские современного костюма при ИЗО Наркомпросса, поставив перед ней некоторые задачи.
Впоследствии выяснилось, что изначальная идея вызволения Ламановой из Бутырки принадлежала жене Горького, актрисе, знавшей ту по работе над театральными костюмами, и мечтавшей когда-нибудь пошить у нее на заказ вечерний наряд. Как видно, стремление женщины заполучить новое платье вполне способно противостоять самым отчаянным планам ОГПУ…
И только когда Надежда Петровна оказалась снова на свободе, да еще и востребованной и приближенной к новой власти, она с ужасом поняла, что никакой советской моды нет, не будет и быть не может. Но говорить кому-либо об этом явно не стоило…
А бывает ли «советская мода?»
Стоял 1918 год, когда Надежду Петровну поставили перед фактом, что советская мода существует, и что ей предстоит ее улучшать.
В Петрограде в тот год питались кониной и хлебом из глины и опилок. Из бархатных портьер и скатертей с успехом шили выходные платья. То есть, шили, конечно, из всего: старых пальто, широких нижних юбок, утренних пижам и поповских ряс, но портьеры и скатерти пользовались самым большим успехом потому, что, как правило, были совсем «свежими». У Тэффи есть потрясающий фельетон «Наша весна», в котором писательница подробно описывает, как выглядят демисезонние наряды петербуржцев под весенним солнышком: «идите и смотрите, какие у всех сделались воротники. То, что зимой было бобром, котиком, скунсом, теперь стало мокрой собакой, ошпаренной кошкой, зайцем, затравленным сворой борзых. Мокрые грязные звери, зверьки и просто домашние животные с общипленными боками и обтертой шерстью разгуливают по улицам». Читаешь и складывается совершенно необычное впечатление: с одной стороны интеллигенция судьбе благодарна просто за то, что «не каждый день на улицах колотят», а на обед есть конина с опилками, а, с другой, Петербург населен портнихами, модистками, маникюршами и прочими феями женской красоты! Полуголодная профессорская вдовушка, поглодав утром какой-нибудь хрящик, к полудню ждет сеанса у парикмахера, чтобы к вечеру отбыть в театр в валенках и платье по последней моде из бархатной скатерти!
Возможно, Тэффи немного утрирует – но факт остается фактом, к тому же примерно так же описывает 1918 год ученица Гумилева, мемуаристка Ирина Одоевцева. Она, несмотря на вседозволенность и расцвет общественного движения «Долой стыд!», члены которого ходили по улицам голыми, не позволяла себе выйти из дома без перчаток и шляпки в тон к платью. А на новогодний бал в Дом Искусств является в бальном платье матери, перешитом собственноручно, в перчатках до плеча и со страусовых веером – и при том, совершенно голодная, грязная и замерзшая, так как добираться ей пришлось по сугробистым темным улицам, а казенный обед по талонам из-за приготовлений она пропустила. Перчатки, чулки, веера были в каждом уважающем себя доме – вот она любимая русская черта «сохранить на всякий случай!»
Итак, получается, что носили в основном то, что осталось от лучших времен. Лучшие времена закончились этак году в 1914-1915м, с началом Первой мировой войны. И если в Париже мода к 1919му уже вполне оклималась – то в России она продолжала буксовать на месте. Если, конечно, вообще такое понятие тогда существовало – ведь многие идеологи считали, что «мода и советская власть несовместимы…»
Редколлегии многочисленных женских журналов – в первые послереволюционные годы таких изданий было, как это ни странно, довольно много - создавали видимость не только существования некой определенной пролетарской моды, но и призывали читательниц к творчеству. В 1918 году петроградский журнал «Жизнь искусства» объявил конкурс на эскизы лучших моделей одежды «нового типа», напечатав для затравки несколько «буржуйских» рисунков и несколько советских. Редактор посоветовал внимательней присмотреться к западным образцам, чтобы понять, что модно в мире, но никак не следовать им. Европейская мода считалась вычурной и полной излишеств; да и само слово «мода» было под запретом и считалось классово-чуждым. Советская одежда, по мнению экспертов, должна была стать красивым и практичным синтезом прозодежды и народного костюма. Как это должно было выглядеть в идеале, так никто и не решил, а если и были какие-то интересные эскизы, то для их массового исполнения все равно не хватало мощности фабрик, материи и денег.
Поэтому в первые послереволюционные годы ситуация выглядела так: многочисленные журналы мод печатают выкройки и эскизы, проводят конкурсы и даже награждают победителей – а массовое производство одежды разлажено настолько, что одежду либо перелицовывают сами и при помощи портних, либо шьют на заказ. Покупательницы побогаче обращаются в дорогие ателье на Кузнецком Мосту, где всегда можно достать парижское или лондонское платье за совершенно безумные деньги.
Так что обнаружившаяся в Бутырке Ламанова, жаждущая работать и жить в советской стране стала настоящей находкой для партии. На пятьдесят восьмом году жизни Надежда Петровна стала советским модельером.
Платье из стеганого одеяла
Немного придя в себя после длительного тюремного заключения, Надежда Петровна оглянулась вокруг и обнаружила, что работать ей придется напряженно. Советские деятели искусства уже вовсю готовились к Парижской выставке 1925 года, на которой новое государство должно было показать застарелой Европе свои способности в области культуры, несмотря на эмиграцию большинства творческой элиты и полное разорение. Ламановой поручили руководство секцией моделирования одежды и попросили организовать настоящий показ советской моды в Париже – это при полном отсутствии каких бы то ни было наработок и остром дефиците тканей. В 1919 году она уже возглавляет Мастерские современного костюма при художественно-производственном подотделе ИЗО Наркомпросса. Перспективы были просто пугающими, но и тут неутомимая Ламанова нашла выход. Настоящим помощником, готовым поддерживать все начинания любимой тетки, стала подросшая племянница – Надежда Макарова, одаренный модельер, и впоследствии – первый руководитель Московского дома моделей. В соответствии с царившем в семье Ламановой культом «мамы Нади», Макарова ни разу не отступилась от тетки – хотя на тюремном заключении испытания для той не закончились.
Вторым подспорьем Ламановой стали последние тенденции парижских мод. Европа бредила славянскими вышивками, кокошниками и сапогами – а русский народный костюм как раз был сильной стороной Надежды Петровны. Ну а третьим спасением модельера была ее страшная работоспособность вкупе с умением просто и при этом жестко руководить коллективом. Итак, муза снова ступила на свою стезю. Муза вдохновляла других и вдохновлялась сама. Она успевала шить костюмы для спектаклей МХАТа, актрисы, выезжавшие на гастроли, тайком заказывали ей вечерние туалеты для приемов. Несомненно, жена Горького, вызволившая мастерицу из Бутырки, тоже тогда получила свою долю удовольствий. К Надежде Петровне постепенно стали подтягиваться и жены ответработников – свое пристрастие к классово-чуждому шику они объясняли нежеланием позориться перед буржуями во время поездок в Европу. Может, конечно, это и так, но, если верить Маяковскому, на балах в Реввоенсовете пролетарские дамы блистали каждый раз новыми нарядами, несмотря на то, что совсем еще недавно даже не представляли себе, что такое чулки…
Впрочем, если бы восторженные зрители только знали, из какого сора создавала Ламанова свои модели в это непростое время, они, наверное, впали бы в ступор. Модельер шила модные пальто из старых стеганых одеял. На летние платья нового прямоугольного силуэта шли полотенца, рушники, вышитые украинские занавески. Кроме сурового холста да грубой шинельной ткани больше никаких материалов в распоряжении мастерицы не было. Но самое интересное в том, что клиентки с легкостью убеждали себя и всех знакомых в том, что «это новый писк моды – раз Ламанова так пошила, значит, так и должно быть. Она-то точно знает, что теперь носят» И снова платья ее работы носили с таким видом, будто это шедевр в раме, а не старый рушник. Вот что значит – дар.
Но одеть актрис и богатых жен – это даже не половина дела. Целью Ламановской мастерской было изготовление красивой и удобной одежды для всех женщин страны. И вот, заветный час пробил, распахнулись двери в освещенный зал, заискрились старорежимные люстры. Открытие Всероссийской художественно-промышленной выставки приурочили к созданию Москвошвея и Ленинградшвея, в 1922 году. Туда были приглашены только технологи да швеи – но, к изумлению организаторов, в зале оказался Луначарский, актеры кино и театра, художники и писатели. Демонстрировать модели мастерской Наркомпроса согласились самые стильные и красивые женщины из творческой элиты: актрисы Александра Хохлова, Анель Судакевич, Лиля Брик, ее сестра Эльза Триоле. Всех их связывал один небольшой секрет: их обшивала сама Ламанова, в тайне от бюрократов заведшая у себя на дому маленькую мастерскую с двумя швеями. Дефиле прошло с оглушительным успехом. Модели демонстрировали платья для работы, отдыха, для дома и торжественных вечеров… Когда же показ завершился, актрисы подошли к окнам, приняли заранее придуманные позы, и по сигналу портьеры раздвинулись, яркий свет из окон залил всю улицу, Петровку, а изумленные прохожие увидели в окнах застывших красавиц в невиданных костюмах. Говорят, тут же откуда не возьмись прибежали журналисты, а толпа заполнила всю проезжую часть и ближайший переулок.
Но, несмотря на оглушительный успех мероприятия, ни один из этих костюмов так и не поступил в массовое изготовление. Сперва хотели отшить все, потом только некоторые, потом Ламановой представили список изменений, внесенных в модели в рамках их «улучшения», а потом финансирование этого дела и вовсе прекратилось. По образцам этих платьев опять же были сшиты единичные экземпляры для актрис, жен и прочих приближенных, а Москвошвей на долгие годы стал синонимом некрасивой и некачественной одежды...
Платья для Брик и Анель Судакевич, открытие Всероссийской выставки, костюмы для спектаклей МХАТа, идеологические споры с коллегами и статьи в женских журналах – все это было только разминкой перед ключевым моментом: выставкой Art Decoratifs в 1925 году в Париже. Значимость мероприятия была такой, что ради него в одну упряжку впряглись совершенно разные люди, объединенные разве что принадлежностью к Советской России. Трудно представить себе поставщицу Императорского Двора в одной команде с конструктивистами из компании Маяковского – но так оно и было. А в ходе подготовки к выставке Ламанова обрела вторую (после племянницы) самую надежную соратницу: Веру Мухину, ту, по эскизам которой сделана Колхозница, что стояла вместе с Рабочим на ВДНХ. Правда тогда, в 1925-ом, Мухина не была знаменитостью, а в паре с Ламановой обычно называли самого крупного специалиста по украинским вышивкам – Евгению Ивановну Прибыльскую.
Мнения Ламановой и Прибыльской относительно стиля выставочной коллекции с первого же дня совместной работы совпали. Шестидесятилетняя Ламанова до некоторой степени прониклась идеями конструктивизма и «ринулась за комсомолом», что в сочетании с ее идеальным вкусом дало весьма интересный результат: раскрепощенность силуэта при общем утонченном стиле.
Даже прямоугольник грубого холста в ее исполнении превращается в вечерний костюм Лилички Брик и далее рассматривается исключительно как достижение советской культуры! Эпоху моды на свободный силуэт с заниженной талией и обилием вышивок Надежда Петровна учуяла издалека, и без труда представила удивленному Парижу модели, сумевшие затмить французские коллекции. Советские модельеры завоевали Золотую медаль выставки, обогнав с одной стороны основоположницу свободной моды Шанель; с другой – старинного друга Пуаре; а с третьей – бывших клиенток Ламановой, русских эмигранток, открывших свои дома мод в Париже. И эта победа была своеобразным символом: дело в том, что к славянским вышивкам и льну француженки обращались исключительно из культурологических исканий, а Ламанова шила из мешковины потому, что другой ткани просто не было. Для того и понадобился ей союз с Прибыльской, чтобы освежать унылые холсты вышивками. Ну или чтобы добиваться полного сходства с фольклорным костюмом – это уж кому как нравится.
В общем, специально ли или вынужденно обащалась Ламанова к упрощению, однако, достоверно известно лишь одно: что бы она ни придумала, это тут же воспевалось ее знаменитыми клиентками, а вслед за ними – и простыми женщинами. Так, актриса и модница Алиса Коонен утверждала, что очень любит «наши простые, кустарные ткани» за их гигиеничность и утонченность. Да, но вряд ли Алиса писала бы про утонченность вещей из холста, если бы обшивал ее кто-то менее искусный!
Но за это свое стремление одеть стильно как можно больше женщин, Надежда Петровна жестоко поплатилась. Как только завершилась эпоха НЭПа, модельер снова попала в передрягу. Кто-то настучал, что она держит дома кустарное ателье с двумя швеями. К ней пришли с обыском, вновь конфисковали часть имущества, закрыли мастерскую, а сама хозяйку вычеркнули из списков всех творческих объединений, где она состояла. Надежда Петровна была в ужасе: ведь она искренне верила в правое дело советского народа и его руководителей, она же собственноручно принесла своей стране победу в своей профессиональной сфере – а ее выставляют за дверь в самый разгар праздника новой жизни! Она горячо убеждала своих обвинителей, что делает великое дело исключительно на благо своего народа, и швей держит потому, что вовсе не обязана строчить на машинке сама – с нее достаточно эскизов и примерок. Но на сей раз даже массовое заступничество приближенных к власти художников и актеров не возымело действия.
Забыли
Последние десять лет своей жизни Ламанова проработала в костюмерных театров. Ее приглашали и в кино: она с готовностью консультировала режиссеров относительно одежды персонажей. В частности, в фильмах «Цирк», «Аэлита» и «Александр Невский» использованы ее костюмы. Она не сдалась, нет, но экспериментов больше не ставила. То ли возраст уже давал о себе знать, но ли веры в светлое будущее пролетариата уже было маловато…
Ламанова развивала только излюбленные темы: фольклорные традиции в современном костюме да знакомые с юности старорежимные фасоны навсегда канувшей в Лету старой Европы. Однако методы работы у Надежды Петровны не изменились: она по-прежнему доводила клиенток до обмороков и ворчала на них. Как-то раз, уже в конце 1930-х перед почти восьмидесятилетней мастерицей на третьем часу примерки потеряла сознание молоденькая актриса. Очнувшись, она с изумлением увидела, что все костюмеры суетятся не вокруг нее, а возле Ламановой. Та же презрительно морщилась и заявляла, что «В жизни больше никогда и ни за что… Да что за мода такая – сознание терять, чай не в корсете стоит!» Девушка поняла, что ей надо подняться и попросить прощения – иначе примерка будет с треском провалена, а играть ей придется абы в чем. Через полчаса уговоров и извинений Надежда Петровна смилостивилась.
В 1941 году, когда МХАТ в полном составе эвакуировался на Урал, Ламанова опоздала получить свой билет на поезд. Пока они с сестрой, сопровождавшей ее повсюду, дошли до здания театра, администрация просто забыла о них и все разъехались, так и не выдав ей заветного билета. О Ламановой забыли, как о старом Фирсе из «Вишневого сада». Ошарашенные, женщины присели отдохнуть на лавку у Большого Театра – ровно напротив знаменитого портика к колесницей. И тут раздалась воздушная тревога, поднялась паника – и у Ламановой не выдержало сердце.
Анастасия Размахнина,
опубликовано в журнале Story июнь, 2008.
Помощь
